Фотография Валерия Доронина
Впрочем, был ли новый губернатор главной силой, менявшей облик области на протяжении двух десятков лет, или сам, как и все мы, был следствием тех глобальных событий, поддаваясь их влиянию? Об этом мы и попытались узнать в нашем большом разговоре с Виктором Крессом.
— Виктор Мельхиорович, вступая в должность руководителя области 25 лет назад, какая из проблем считалась вами наиболее острой, требующей первостепенного решения? Ситуация в экономике страны была катастрофичной, каково было в этих условиях брать управление регионом?
— Ко времени моего назначения губернатором в октябре 1991 года, рыночной экономики еще не было, а плановая была на излете, при этом Москва проблемы в регионах уже почти не решала. И самый первоочередной вопрос, который требовал скорейшего решения, касался продовольственного обеспечения. В советское время мы закрывали свои потребности в муке за счет привозного зерна: в плановом порядке для области выделялось 120 тысяч тонн продовольственной пшеницы. Импортное зерно было высококачественное, а свое собственное полностью шло на производство кормов. Вообще, перед нашими сельхозниками Томской области при СССР даже и задачи такой не ставили — можно ли здесь, в районах, выращивать продовольственное зерно? Но к 1991 году никакой импортной привозной пшеницы не стало. Надо было решать вопрос своими силами, и уже в следующем году мы сумели обеспечить 20-30% своих потребностей зерном от собственных хозяйств. Второй вопрос, который нас беспокоил — наступала зима, а вся томская энергетика, кроме двух котлов на ГРЭС-2, работала на угле. Кузбасс в то время активно торговал углем, цены на него росли, а денег в областной казне не было. Отсюда вытекала третья проблема — жизнеобеспечение работы томских вузов. К тому моменту государство все хуже и хуже финансировало университеты, к 1993 году задержки стипендий и зарплат преподавателям стали обычным делом. А уж на само содержание учебных корпусов и лабораторий, оплату тепла, света и воды вузы вообще не знали, где взять денег. Кажется, в ТГУ тогда первыми задумались, для выхода из этой ситуации, приспособить учебный процесс к длительности светового дня — чтобы за свет меньше платить.
— Верно, в то время я учился в ТГУ и помню, как мы зимой слушали лекции, одетыми в теплые шубы и пальто — чтобы не замерзнуть, поскольку аудитории еле отапливались.
— Разумеется, тема сохранения для Томска его вузовского комплекса была делом чести, потерять вузы было немыслимо. Но и энергетики твердо стояли на своем, их тоже можно понять — им требовались деньги, чтобы закупать уголь, без которого их инфраструктура не могла работать, требовалось платить зарплату сотрудникам. Помню, как я сидел рядом с Николаем Александровичем Вяткиным и буквально уговаривал его не оставлять университеты без тепла и света. Он приводил свои доводы, но в итоге мы договорились о рассрочках, составили план погашения текущих долгов, добились-таки взаимопонимания — ни один из наших вузов не прекратил свой учебный процесс из-за задолженности перед энергетиками.
— Значит, помимо своих губернаторских компетенций, вы с ходу вынуждены были решать те вопросы, за выполнение которых обязан был отвечать федеральный центр?
— Да, но проблемы с зерном и топливом для области явственно обозначились еще раньше — в 1990 году. Плановая экономика просто рушилась на глазах, хотя государство вроде бы собиралось переходить на рынок постепенно, была уже разработана программа «500 дней», одним из авторов которой был Григорий Явлинский. Но экономика не стала дожидаться этого. Я, кстати, тогда же был на приеме у Григория Алексеевича, в бытность его заместителем председателя правительства РФ, но больше уже этого не делал: совершенно бесполезный оказался разговор, потому что кроме долгих нравоучений, никакой иной помощи от него не добился. Вот именно с целью хоть как-то компенсировать недоработки Москвы мы и создали в 1990 году Сибирское соглашение. Регионы быстро стали устанавливать свои горизонтальные связи, чтобы кооперироваться для взаимопомощи.
То, о чем я рассказываю, не означает, что прежняя экономика при СССР полностью справлялась с задачей обеспечения людей. Еще при советской системе стала расцветать бестолковщина — мы гнали, например, свой лес в Казахстан, не закрыв при этом собственных потребностей. Уже в конце 80-х — начале 90-х становилось понятно, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих: местной власти требовалось самой концентрировать усилия по снабжению региона. Становление шло не просто — тот, кто не понимал сути происходящих процессов — вылетал на обочину. В первую очередь, думаю, не до конца понимал их и сам Горбачев. Оглядываясь назад, конечно, считаю верным, что в стране не должна была быть лишь одна правящая партия. Но с другой стороны, КПСС выполняла не только идеологическую функцию, но и управленческую. Фактически первые секретари райкомов, горкомов КПСС были тогда главными специалистами-управленцами. Я прежде работал около трех лет первым секретарем Первомайского райкома, и меня все попросту звали — директор района.
— То есть вы отвечали абсолютно за все происходящее на этой территории?
— Вплоть до работы прокуратуры и милиции — если это требовалось, мы их руководителей через партбилет могли по стойке смирно ставить. А тут после путча в августе 1991-го, все внезапно рухнуло — партийные органы распустили, целый этаж в здании Томского облисполкома, занимаемый обкомом, опустел. Но в природе вакуума не бывает — он чем-то заполняется.
— И много ли было в тогдашнем аппарате людей, способных разбираться в новых экономических условиях? На кого вы могли опереться?
— Мне требовалось быстро сформировать команду, и я понимал, что наступает время, когда экономика встает во главу угла, она — ключ всех проблем. Но не та искаженная экономика, которая существовала при СССР. Смысл нормальной здоровой экономики — получение прибыли за счет разумного использования ресурсов. Но, например, перед нашим сельским хозяйством тогда вообще не ставили задачу — произвести молоко по выгодной себестоимости. Нам просто говорили — дать молоко любой ценой! И мы давали — наши надои на корову входили в десятку лучших по регионам. Но какой ценой! Ведь мы закармливали коров комбикормом, почти как свиней, потому что так было проще увеличить надои. Но для покупки комбикорма требовалось выбивать дополнительные фонды. О конечной цене такого молока никто не задумывался, и тут вдруг все финансирование оборвалось.
В добавок была большая проблема с местной промышленностью. В Томске, как и во многих других сибирских городах, со времен эвакуации во время войны, действовала масса оборонных заводов, все они были союзного подчинения, все завязаны на нужды ВПК. И все это хозяйство также контролировалось партийными органами — в обкоме партии был отдел оборонной промышленности, промышленно-транспортный отдел и так далее. Вместе с обкомом разогнали и этих специалистов, связи с республиками разрушились, заказ от ВПК резко упал, а с проблемами директора этих заводов побежали к местной власти.
Как быть?
Конечно, можно было бы не мучиться, и просто набрать команду из специалистов бывшего обкома КПСС — это были, как правило, опытные кадры, разбиравшиеся в хозяйстве. Но многие из них на дух не переносили рынок. А в стране создавалась рыночная экономика. И к тому же, некоторые из них очень трудно воспринимались общественностью — они ассоциировались с прежним партийным диктатом. А у людей был запрос на Перестройку, представителей КПСС не жаловали. В итоге, я должен был с одной стороны — набрать профессионалов, с другой стороны — чтобы они с порога не отметали демократические подходы, и по минимуму увязывались с прежними партийными догмами. И, думаю, что тогда внутри администрации нам удалось создать систему сдержек и противовесов — у нас работали специалисты порою противоположных взглядов на принципы реформирования экономики и политической жизни, но именно в этом столкновении мнений рождались оптимальные решения.
— У вас был соблазн набрать команду людей, полностью преданных власти, без собственного мнения?
— Ни о какой личной преданности губернатору, как принципе подбора кадров, в то время и речи быть не могло. Да это и не мой принцип, я всегда в первую очередь делал ставку на профессионализм. Если бы я даже и захотел кого-то из таких людей взять, мне бы это просто не позволили. Тогдашний областной Совет народных депутатов был серьезной силой — они все видели и контролировали. Кстати, ранее в 1990-м году мы избирались в депутаты, под лозунгом «Вся власть Советам!». Это уже потом, значительно позже я понял, что всей полноты власти не должно быть ни у кого. Бардак начинается тогда, когда кто-то забирает себе всю власть. Но она должна делиться между законодательной и исполнительной ветвями, между регионами и федеральным центром, между регионами и муниципалитетами. Только тогда чего-то можно достичь.
— В Томской области оставалось наследство в виде нефтегазового сектора, который тогда непонятно в какие руки уходил. Как вы решали проблемы «нефтянки»?
— Вот уж как раз на «нефтянку» у федерального центра тяму вполне хватало, чтобы быстро прибрать к рукам такой лакомый кусок. Нефть и газ всегда востребованы. Поэтому здесь часть проблем с местных властей сняли. Но с другой стороны, в первые годы мы выжили во многом именно за счет нефтяной отрасли. Когда Ельцин пришел к власти рынок еще не работал, и руководители регионов потребовали дать им хоть какие-то финансовые рычаги для решения насущных и жизненных вопросов. И тогда вышел указ Президента, который давал право областным властям распоряжаться 10% той продукции, которая произведена на местах. Это стало огромным реальным подспорьем, хотя нефти для собственных нужд нам дали 3-4% от добываемых объемов в регионе, но и это было не мало: тогда мы купили зерно у Алтая, обменяв его на нефть, закупили сахар. Именно с помощью нефти мы решили проблему телефонии, рассчитавшись с компанией «Томсктелеком — Никола Тесла». Ведь тогда из 100 человек записывавшихся ко мне, как губернатору, на прием, 70-75 посетителей были ветераны войны и труда, которым было положено вне очереди провести домашний телефон, а технических возможностей для этого не было. В особенности катастрофической была ситуация с телефонией в Октябрьском районе Томска, на Иркутском тракте и так далее. За счет реализации части нефти мы оказали серьезную поддержку вузам.
Фотография Игоря Крамаренко
— Многие упрекали власть в том, что большинство томских крупных заводов прекратили свое существование. Был ли этот процесс закономерным в новых условиях свободного рынка?
— Здесь негативную роль сыграло, как я уже говорил, наличие у нас промышленности даже не республиканского, а союзного значения, и при этом большинство заводов действовали на оборонную отрасль, были полностью привязаны к ВПК. Заказы на их продукцию в начале 90-х просто исчезли, а области она тоже не требовалась. И даже если бы мы в ней нуждались — чем за нее платить?
Что только не придумывали, чтобы сохранить приборный завод, НИИПП, «Контур», Манометровый завод, шарикоподшипниковый, «Сибэлектромотор». Объемы заказов на их продукцию уже сильно сокращались, поскольку и автомобилестроение и тракторостроение у нас в стране заглохло, одновременно из-за границы пошла импортная техника, с которой наша не выдерживала никакой конкуренции. Те, кто сумел перестроиться — нашли свою нишу на рынке и действуют по сей день, хоть и не в прежних масштабах. Например, «Сибкабель» освоил выпуск кабеля для погружных насосов, завод режущих инструментов тоже почти удержался. А вот подшипниковый завод, где руководил один из лучших директоров Юрий Оскарович Гальвас, что только не предпринимал, но оборудование там было слишком устаревшим. Его не меняли чуть ли не со времен эвакуации. А тем временем Китай закупил станки нового поколения и заполонил своими подшипниками всю страну. Пусть они были почти одноразовыми, но в тех условиях — кто загадывал надолго? Поэтому китайские подшипники разбирали, а наши нет.
— Но почему провалились многие попытки перевести военные заводы на выпуск гражданских товаров?
— Мы постоянно понуждали их делать это, и некоторые честно пытались пойти таким путем. Но отношение у многих директоров к этому было совсем не рыночным. Помню, как нам удалось затащить представителей компании «Сименс» на приборный завод — мы тогда попытались заинтересовать инвесторов их гражданскими разработками. Устроили выставку, где зал разделили на две части — одну отвели для традиционной военной продукции, а другую — для гражданской. Они называли ее грубым словом «ширпотреб». Я просил директора завода — «Делай упор на товары для людей». Они тогда как раз наладили выпуск качественных протезов из титана, использовали точную механику, сделали даже компьютерный томограф для обследования головы и вообще на своем оборудовании могли что угодно производить. И вот директор вяло, монотонным голосом без всякого интереса рассказывает гостям — чиновникам, руководителям, специалистам и бизнесменам о своей гражданской линейке товаров. Слушая его, можно было уснуть. Зато когда он перешел в зал с военной техникой, то даже преобразился — он уже в своей родной стихии, в глазах огонь, голос бодрый, с азартом рассказывает, что ракеты, оснащенные гироскопами их завода, могут разнести в пух и прах любую цель на расстоянии в тысячи километров, бьют в метр от кола. Ну разве таких людей заставишь сковородки выпускать? Да ни в жизнь! Да и себестоимость этих товаров народного потребления просто зашкаливала, так как накладные расходы исчислялись сотнями процентов. На рынке уже была качественная импортная продукция и в разы дешевле. В итоге производство гражданской продукции на оборонных и гражданских заводах не выдержало конкуренции перед импортными аналогами.
— Да уж, ракеты в то время как-то не шибко раскупали…
— Этот трудный период надо было пережить, а сегодня, конечно, на их военную продукцию спрос бы вернулся. Тот же «Полюс» сумел сохранить себя, а сейчас полностью завален заказами на годы вперед. Многое зависело и от личных деловых качеств руководителей заводов: кто-то умел самостоятельно находить выход и перестраиваться, а кто-то просто требовал денег у власти. Кто-то взял кредит в валюте и попал в дефолт.
— Другой упрек, о котором говорят — упадок села. Можно ли было сохранить прежнюю численность населения и рабочие места в сельских районах в ту эпоху?
— Парадокс заключается в том, что сельскохозяйственное производство — априори рыночная отрасль, но она труднее и сложнее многих входила в рынок. Потому, что производство и реализация сельскохозяйственной продукции в советское время были разорваны. Производитель толком не знал, что нужно потребителю, знаю это по себе. Я в 70-х годах прошлого столетия работал директором картофельного совхоза. В мою задачу входило дать стране, т.е. городу Томску ежегодно 5000-6000 тонн картофеля. Хранил его и продавал Горплодоовощторг. Хранил плохо, половину с гнилью за зиму отвозили на свалку. Но экономически все было хорошо — государство покрывало все убытки.
Фотография Валерия Доронина
Совсем другое дело в рынке. Надо не только произвести, но и сохранить и преподнести картофель покупателю вымытым и упакованным. Но не умели мы этого делать, и чтобы крестьянам помочь в 90-е годы мы ежегодно выделяли немалые суммы на поддержку агропромышленного производства.
Надо поддерживать образование, здравоохранение, культуру, благоустройство, дорожное строительство на селе, рабочие места, особенно в райцентрах.
В условиях рынка, когда каждый работник должен работать с полной отдачей, численность рабочих на селе при тех же объемах производства уменьшилась. А с учетом снижения поголовья коров «лишних людей» на селе в 90-е годы стало немало. Тем более, что с появлением современной техники, которая по производительности в три-четыре раза превосходила старую советскую, такого количества рабочих рук на селе уже не требовалось, даже если бы мы стали выпускать всю сельхозпродукцию в прежних объемах. При этом, например, импортные комбайны, которые мы закупили почти 20 лет назад, исправно действуют до сих пор. Изменились и условия работы механизаторов: у нас в то время в деревне нормальные непьющие мужики редко доживали до 60 лет, потому что за один сезон они столько пыли успевали проглотить, что подрывали все здоровье. Сегодня технологии постоянно совершенствуются, и большого количества рабочих рук на селе, как при СССР уже не нужно.
— Да, в Америке фермеры составляют лишь 4-5% населения, при этом их сил хватает, чтобы не только обеспечить всю страну продуктами, но и для экспорта. Но в конце советской эпохи на селе жила и работала масса людей, почему же с продовольствием были проблемы?
— Село производило достаточно продовольствия, но мы абсолютно не занимались переработкой сельхозпродукции. Об этом вспомнили уже на излете советской эпохи — в середине-конце 80-х. Ведь тогда не хватало мощностей, чтобы обеспечить население обычной дешевой вареной колбасой. У нас просто забивали скотину, выливали кровь и рубили мясо, которое потом развозили по заводским столовым. Все, кто участвовал в этом процессе, успевали растащить лучшие части, а в котлы и на продажу шли одни кости да жилы. Переработка молока была варварской: оставляли три-четыре процента жирности, остальное молоко, так называемый обрат сливали в канализацию. Разве это экономика? Сейчас, конечно, тоже далеко до идеала, но у нас появились десятки, если не сотни предприятий, которые производят мясные продукты и полуфабрикаты. И если раньше мы закупали мясо для области, то сейчас наоборот — экспортируем в другие регионы мясо кур и свинину. Молочной продукцией мы пока не обеспечиваем себя полностью, однако осваиваем ее глубокую переработку, сегодня все молоко идет в дело и ассортимент молочных товаров очень хороший.
Чтобы село развивалось, оно должно заниматься максимальной переработкой сельхозпродукции. Но в те годы переработки в районах практически не было, а единичные предприятия, которые существовали, не умели действовать в новых рыночных условиях. В каждом районе были небольшие молочные заводы, но они не выдержали конкуренции с крупными молзаводами и остановились.
— Программа по сбору дикоросов должна была компенсировать эти проблемы?
— Да, мы тогда срочно вынуждены были искать, чем занять людей. Мы первые в России воплотили такую программу, стали в промышленных масштабах заготавливать дикоросы, для этого приватизировали хладокомбинат, стали перерабатывать собранный урожай, экспортировать в другие регионы. При этом мы не замахивались на какие-то грандиозные проекты, главное было — удовлетворить самые насущные потребности людей, дать им работу, организовать на местах понятное и полезное для всех дело. Здесь были не только трудности переходного периода, сказывались и последствия прежнего советского пренебрежения к выпуску обычных товаров для людей. Ведь раньше в нашем лесном регионе даже мебели порядочной толком не делали. Мы заготавливали до семи миллионов кубометров леса, но для самих себя производили на мебельно-зеркальной фабрике ширпотреб из опилок, который крошился еще при сборке. А сейчас мы в Томске выпускаем мебель, которую по внешнему виду уже не отличишь от итальянской, а по качеству она даже лучше. Сейчас многие позабыли, что в советские годы обеспечение простых материальных потребностей народа было не в приоритете. Да, в Томске работала тяжелая промышленность, крупные заводы, но все это было для войны и нужд ВПК, а товаров для человека было крайне мало. Если что-то и производилось, то совершенно не удовлетворяло ни по качеству, ни по количеству. Например, собственная швейная трикотажная фабрика закрывала 10-15% потребностей, все остальное было привозным.
— Чтобы завести механизм рынка вам приходилось тесно взаимодействовать с бизнесменами первой волны. Как складывались отношения с предпринимателями?
— К нам тогда стремились за помощью, не только директора крупных заводов, но вообще все представители бизнеса. В итоге мы структурировали работу по отраслям: по инициативе областной власти была создана Ассоциация пищевых предприятий области, Межотраслевое производственное объединение, вместе организовывались представители лесного хозяйства, торговли и общепита, создавались многие другие союзы. Это было необходимо, чтобы решать проблемы не поодиночке с каждым отдельным предпринимателем, а сообща, поскольку все испытывали схожие проблемы. Старались помогать всем, в том числе и начинающим. В 1992 году на областном Совете народных депутатов впервые приняли решение выделять средства на развитие фермерских хозяйств и малого бизнеса. Деньги были неплохие, и хотя формально предпринимателям их требовалось возвращать, но мы давали их под такой скромный процент, который, с условием тогдашней инфляции в 200% годовых, превращался почти в ничто. Многие приходили ко мне демонстрировать образцы будущей продукции. Хорошо помню как Раиса Одинцова, создательница компании «Красота-СМ», появилась с целым портфелем джемов, варенья и соков в маленьких пробниках. Она, как и многие, начинала с нуля, сегодня ситуация на этом предприятии не простая, а в свое время у нее работало более 300 человек. Примеров успешного развития бизнеса были сотни. Мы на первых этапах закрывали глаза на многие недоработки и некоторые спорные моменты у появляющихся частных компаний — требовалось дать людям работу, освоить выпуск своей продукции. Поэтому мы не увлекались контролем всего и вся. Но сегодня, к сожалению, иной предприниматель еще не успевает основательно встать на ноги, как его уже начинают притеснять. И ладно бы, если причиной был закон, а то ведь порой совсем иное.
— По общему мнению самих предпринимателей, тогдашняя власть была более чем лояльна к бизнесу. Вспомнить только единый налог на вмененный доход, который был введен в Томской области.
— Да, единый налог на вмененный доход сыграл свою роль, и, во-вторых, мы не стали вводить налог с продаж, хотя теряли из-за этого приличные деньги в бюджете. Однако везде нужна порядочность — как со стороны власти в отношении предпринимателей, так и с обратной стороны должна идти аналогичная реакция. Единый налог на вмененный доход действовал для компаний с определенным уровнем дохода — если он начинал превышать установленную границу, предприятие не попадало под действие этого закона. В итоге многие коммерсанты, достигнув определенных границ, стали специально дробить свой бизнес, чтобы не платить больше прежнего. В общем, кое-кто еще в те хорошие времена затаил фигу в кармане. Порядочно должны вести себя все — и власть и бизнес, тогда можно ждать успеха. А если обманывать государство, то это себе дороже. Так и получилось, налог на вмененный доход отменили — сразу проиграл бизнес, а затем и государство, и власть.
— А в какой момент вы поняли, что общество избавилось от апатии, бизнес стал играть заметную роль в оздоровлении жизни? Когда появилась уверенность, что страна преодолела период упадка?
— Где-то к 1996-97 годам уже почувствовалось, что стало легче. Правда, затем мы снова куда-то провалились из-за дефолта в 1998 году. Но одна из задач власти — уметь переводить минусы в плюсы. И у нас получилось перевести минус в плюс, когда капитально занялись наращиванием местной перерабатывающей промышленности. Именно тогда и родился лозунг — «Покупай томское».
Фотография Александра Паутова
— Сегодня этот лозунг снова стал актуален, и все с ностальгией хотели бы повторить прежние быстрые антикризисные успехи.
— Конечно, те меры, которые мы предпринимали, актуальны и по сей день, хотя тот экономический кризис и нынешний вызваны разными причинами.
— Считается, что тогдашний премьер-министр Евгений Примаков сильно повлиял на улучшение ситуации. А с каким из премьеров вам лучше всего удавалось найти общий язык?
— С Примаковым, хотя после дефолта 1998 года он поработал всего год. Его назначение сразу оказало благотворное влияние. Евгений Максимович сам по себе был талантливым, неординарным человеком, он привлек к работе грамотных молодых специалистов и к тому же не боялся доверять опыту региональных властей. Правительство Примакова было единственным, куда входили руководители Ассоциации экономического развития регионов. Я в то время был председателем Сибирского соглашения и также был членом правительства РФ. Каждый четверг нужно было вылетать в Москву на заседания, но я не считал это обузой — за один день я успевал решить все дела с нужными министрами, и мне не надо было для этого выжидать время приема. Если требовалось — обращался напрямую к Евгению Максимовичу, а он давал поручение министрам. Все проблемы удавалось разрулить быстро, почти на ходу, без задержек.
— Вообще в 90-е годы Москва больше доверяла губернаторам?
— Сейчас я вам наглядно нарисую эту схему на бумаге. Крещение нашей страны состоялось ведь уже более тысячи лет назад, и главная фигура у нас, как христиан, это крест, верно? Вот вертикальная линия — это центральная власть, а горизонтальная — это региональная власть.
В 90-х годах крест был с коротенькой вертикальной прямой, зато горизонтальная линия была очень широкой. А сейчас крест состоит из длинной-длинной вертикали, а поперечинка — коротенькая. Но в идеале все должно быть гармонично — и вертикаль не слишком длинная, и горизонталь хорошая.
— Более простой и убедительной иллюстрации отношений между центром и регионами я еще не видел. Но наше развитие напоминает маятник.
— Да, это вечная тема, как дискуссия в советских учебниках о том, что первично — экономика или политика? Должна быть гармония, если вертикаль будет вытягиваться бесконечно, все может надломиться. В 90-е переход властных полномочий к регионам был вынужденной мерой. И в те годы Россия выжила именно за счет ре-ги-о-нов. Если уж совсем начистоту — за счет региональных властей. Я не говорю что только лишь за счет губернаторов, нет — было сочетание усилий местных представительных органов и исполнительной власти.
— А вы разделяете созданный сегодня стереотип о «лихих 90-х», как времени полного беспредела и безвластия?
— Я думаю, что к Томску, да и большинству российских городов, этот штамп не очень относится. Безвластие было в основном, в Москве, из-за того, что многие там во власти свои личные вопросы решали. Я разделяю этот стереотип только в том, что тогда действительно были слабые законы и отсутствовал контроль за их исполнением. Причины разгула преступности были в запущенной работе с органами правопорядка, милицией, прокуратурой. Жить все хотят, а они были при власти и погонах, кто-то начал «крышевать» и тд. В более крупных городах, чем Томск, случались скандальные истории с приватизацией больших предприятий в одни руки. Но, в Томской области таких вопиющих фактов не было. Коррупция и беспредел поселялись лишь в тех регионах, где первые руководители области сами этим занимались. У нас ведь во всем берут пример с начальства, и если бы я только попытался что-то для себя выкраивать — все бы моментально об этом узнали. Но я отчетливо понимал — надо в первую очередь думать о выполнении своих прямых обязанностей, а если ищешь богатства — уходи из власти в бизнес.
— Подытоживая наш большой разговор, чем для вас были 90-е, какой опыт вы извлекли для последующих лет?
— Безусловно, это был трудный период, но очень захватывающий, и я считаю, что без опыта, полученного в 90-х — не получились бы и успехи 2000-х и всего последующего. Этот путь нам надо было пройти. Другое дело, что может быть с меньшей кровью, более осмысленно. Но кто его знает — получилось бы? Ведь во времена КПСС тоже пытались запустить реформы, но все сворачивалось, едва начав проявляться.
