За большими и малыми экономическими перипетиями из общей повестки как-то незаметно выпал один из ее базовых аксессуаров – а именно, пресловутая нефтяная игла. Эта игла, как многие должны помнить, обладала неким фундаментальным проклятием.
Смысл проклятия – не единственный, но точно стержневой – дескать, принесли вы в тундру эту самую иглу, воткнули тупым концом в землю, и оттуда самой собой побежало. Бесконечным неослабевающим потоком. Поэтому и делать больше ничего не надо было.
Оговоримся сразу: это никакое не ерничанье, это – краткое изложение массовых представлений об отечественной нефтяной отрасли, бытовавших совсем недавно. «Легкая» нефть обесценивает важность всего остального.
Мечты – пусть и не все – сбываются, проклятие в главном своем проявлении снято. С «легкой» нефтью в стране все хуже, а биржевые цены на нее драматически упали. Качественный сдвиг если что и принес, так это контуры реальной ловушки. Существующий уровень цен вкупе с налоговой нагрузкой на отрасль блокирует масштабные инвестиции по направлению ТРИЗ (трудноизвлекаемые запасы – ред.). Промедление с развитием темы ТРИЗ объективно повлечет за собой проблемы с объемами добычи в уже не столь отдаленном будущем. Снижение налоговой нагрузки на отрасль будет означать полноценный бюджетный кризис. Цена, по всем имеющимся прогнозам, расти особо не будет. Вот это и есть реальная ловушка, а не предмет сытого ворчания.
Не было никакой «легкой» нефти самой по себе, та же нефть Западной Сибири в сравнении с той же бакинской или даже приволжской была очень даже непростой. Все решили громадные инвестиции – в новые северные города, геологию, транспортную систему, производство оборудования и т.д. И если в чем-то и существует консенсус, так это в том, что подобное повторить не получится уже никому.
Считается, что Россия трагически «проспала» сланцевую революцию в нефтедобыче. Мы отстали, потом нам перекрыли доступ к технологиям, затем на свои технологии кончились деньги и т.д. Это во многом верно, однако важно при этом не забывать, что: а) сланцевая революция случилась в стране импортере нефти (крупнейшем, к слову – по состоянию на январь 2016 США в сутки закупали 7,2 млн баррелей, Россия в это же время поставляла на внешний рынок 7,6 млн баррелей); б) из-за просевших цен объемы сланцевой добычи продолжают падать, пусть и не такими темпами, как об этом принято думать. В сланцевой гонке случилось что-то вроде передышки.
Во всем этом есть императив и шанс. Императив привычно жесток – денег немного, цели малоподъемные, риски огромны. Шанс заключается в той самой отсрочке этапа умеренных цен (низкими их, при среднем уровне $18 за баррель в 90-е, называть как-то не получается). Есть время, пусть и не очень большое, адекватно оценить сланцевую тему и отработать ее в реально нужных параметрах. Более того, есть возможность по формированию собственной инициативы и технологической повестки. Это и есть тот самый концептуальный уровень, угадав с которым можно рассчитывать на что-то реально собственное, долгосрочное и адекватное новым условиям.
Наш собеседник – заместитель директора по развитию Института природных ресурсов ТПУ, доцент кафедры проектирования объектов нефтегазового комплекса Валерий Рукавишников.
– Валерий Сергеевич, соглашение по ТРИЗ было заключено между администрацией области и министерством природных ресурсов в марте 2014. Речь шла о создании здесь федерального опытного полигона. За этим анонсом наступила не совсем понятная тишина, краями ходила информация о недофинансировании проекта со стороны федерального бюджета. Дело сдвинулось с мертвой точки?
– Давайте сразу определимся с тем, что я не владею полноценной информацией о решениях и планах 2014 года. Здесь и сейчас мы занимаемся другими вещами.
Два с лишним года назад в стране действительно имел место бум, связанный с перспективами освоения Баженовской свиты. Это нефтематеринская порода, в которой, собственно, генерируется нефть – она очень низкопроницаема и при этом имеет весьма небольшую толщину, в среднем речь идет о 30 метрах. В том, чтобы ее искать, проблем нет, в западно-сибирской нефтегазоносной провинции она повсюду. Проблема здесь больше технологического характера, речь, в частности, идет о необходимости бурения горизонтальных скважин и проведения многостадийного гидроразрыва пласта. Эта технология необходима потому, что, как уже упоминалось, проницаемость здесь низкая. Пласт накапливает, но без активного воздействия не отдает.
Это, по факту, во многом аналогично тому, что делают в США со сланцевой нефтью, отсюда и заимствование терминологии, не совсем корректное, кстати. В 2014 году у такого подхода, наверное, были перспективы, при нынешних условиях и ценах на нефть их как-то не прослеживается. Бурение горизонтальных скважин с подобным количеством ГРП – технологически сложное и весьма дорогое занятие. Кроме того, дебит таких скважин быстро падает, бурить приходится много, что означает непрерывный поток больших инвестиций. В наших географических условиях и при нынешних ценах вывести это на промышленный уровень фактически невозможно: в свое время такую скважину в Томской области успела пробурить компания «Норд Империал», на этом все пока и остановилось.
Плюс ко всему, сейчас мы находимся под санкциями в том, что касается необходимых технологий; есть здесь и геологические сложности, которые только усугубляют риски. Поэтому, даже если сделать все идеально, то в текущей экономической ситуации окупаемости по этому направлению не будет.
– Над чем же вы тогда работаете?
– ТРИЗ – это очень обобщенное понятие, из-за чего регулярно возникает терминологическая путаница. Например, люди привыкли к выражению «сланцевая нефть», много говорилось о той же Баженовской свите. Тот проект, которым мы занимаемся в настоящее время, касается отложений палеозоя в Томской области. Палеозой это древняя эра в жизни Земли, в том, что касается нефти, мы говорим о нем как о доюрском периоде.
Дело в том, что привычные нам месторождения относятся именно к юрскому периоду. Мы знаем как их находить, как с ними работать и т.д. Например, в Томской области почти все, с чем работают нефтяники, это юрские месторождения. Палеозой в этом ключе изучен намного меньше.
Такую нефть здесь тоже находили, но происходило это на случайной основе. Это принципиальный для темы момент – у нас пока нет методики более-менее гарантированного поиска этой нефти. Все происходит спонтанно: компания ведет разведочное бурение и по закону должна добурить до определенной глубины. Иногда там обнаруживаются палеозойские отложения. Но внезапность это не про промышленное освоение. Даже обнаружив такое месторождение, мы не знаем, где нужно бурить следующую скважину. У нас просто нет концепции поиска такой нефти, вот над этим мы и работаем.
– У нас это у кого?
– Работ такого уровня никто и никогда по этой теме не проводил, поэтому – у всех. Подобные месторождения есть не только в России, но концептуально проблемой их поиска еще не занимались. Да, в науке есть ряд гипотез по этому поводу, но это достаточно старые исследования, которые никто не подвергал анализу с точки зрения новых данных (а их за эти последующие годы накоплено немало). И одна из наших задач состоит в том, чтобы все это собрать в единое целое. Изучить, отсеять лишнее, сделать выводы, провести новые исследования и свести результаты в единую рабочую концепцию.
– Многих – да и нас в том числе – во всем этом смущало словосочетание «технология добычи». Все-таки такими вещами по большому счету занимаются не здесь.
– Речь идет о технологиях поиска и оценки. Если с этим все будет в порядке, то уместно будет приступать к этапу «железа», и в этом плане Томск тоже кое-что сможет, особенно, если тема будет открыта именно здесь.
Ну и вообще, технологически в добыче палеозойской нефти нет ничего революционного. Да, бурить приходится глубоко, но на данный момент планируется, что это в основном будут вертикальные скважины. То есть метод самой добычи можно назвать более-менее традиционным. Что-то изобретать, конечно, придется, но это все вполне решаемо и не так дорого, как в случае с баженом.
К ТРИЗ такую нефть относят из-за глубины залегания и ряда геологических проблем. Например, здесь мы имеем дело с трещиноватым коллектором. И течение нефтяных флюидов в нем заметно отличается от того, к чему мы привыкли, это сильно влияет на методы исследования и поиска. Далее, когда вы достаете керн (порода, извлеченная из пласта – ред.) из юрских пластов, то это, как правило, сцементированный, то есть очень хороший в плане исследования материал. Керн из палеозоя попросту рассыпается, выходит так, что вам нечего исследовать. Скважина пробурена, но то, что вы из нее достаете, зачастую не имеет ценности. Это большая техническая проблема.
– Почему именно проектный офис и почему именно у вас?
– Ко времени бума по поводу бажена, в ТПУ уже была очень хорошая лаборатория по изучению керна. По ряду показателей она, без лишней скромности, является лучшей в стране. Плюс к тому – очень хорошо дополняет лабораторный фонд ТомскНИПИнефть.
Затем у науки появился индустриальный партнер, компания «Газмпромнефть». Понятно, что это уже совсем другой уровень в том, что касается финансирования и практики как таковой.
В Томске наработаны очень сильные компетенции по ряду актуальных для темы направлений, их необходимо было привлечь в проект. Это уже упомянутый институт Томск НИПИнефть с его сильнейшей лабораторной базой. Это ТГУ, в котором традиционно сильным является стратиграфическое направление (если грубо, стратиграфия изучает последовательность формирования геологических пластов – ред.). Это компания «Геопрайм», весьма авторитетная по направлению сейсмических исследований. Сама «Газпромнефть» задействует в проекте сразу три своих подразделения: «Газпромнефть-Восток», «Газпромнефть-Ангара» и НТЦ (Научно-технический центр). Активное участие принимает и администрация области, у которой есть вполне понятная заинтересованность в успехе нашего начинания. И все это нужно связать, расписать технические задания, организовать процесс взаимодействия, соблюсти этапность и прочее.
Кроме того, проектный офис агрегирует всю добытую информацию, анализирует ее, что-то корректирует, и в итоге сводит все в готовую концепцию. Которую и предоставляет заказчику.
– Что это будет на выходе?
– Рабочая концепция поиска палеозойских отложений нефти, пока – для территории Томской области. В принципе, нефть палеозоя здесь есть практически везде. И имея такую концепцию, «Газпромнефть» получает готовый инструмент по радикальному приращению запасов. Томская область и ее администрация – механизм по привлечению недропользователей и увеличению налоговой базы. Власти получат возможность ранжировать участки по коэффициенту вероятности нахождения месторождений нефти, к примеру, от 50% до 95%. И участок с 80% вероятности уже вполне можно предлагать рынку. Вузы и наука получат возможность разрабатывать то же «железо», проводить исследования на заказ и т.д. Но это, опять-таки, если технология заработает.
– А если нет?
– Об этом не хотелось бы думать, но это тоже результат. Мы все поймем. Что в этом направлении делать что-то еще рано. А значит – нужно концентрироваться на чем-то другом. Ну и объем вложений в НИОКР по теме не такой уж и большой по меркам отрасли, так что… Хотя я думаю, что без положительных результатов мы не останемся.
В любом случае для Томской области и не только для нее это уникальный опыт. Если вы изучите сайт «Росгеологии» по разделу закупок, то увидите, что за последние пару лет область ни получила от нее ни рубля на проведение исследований. Там есть Новосибирск, Москва, а Томска нет. Хотя, казалось бы, у нас здесь сильнейшая геологическая школа. Есть люди, которые за 30 лет работы досконально изучили множество скважин. О себе необходимо напомнить.
– Что на данный момент представляет собой проект с формальной точки зрения?
– Это консорциум организаций, координацию деятельности которых по этому направлению осуществляет проектный офис, созданный внутри ТПУ. Дорожная карта реализации проекта разделена на шесть рабочих модулей – сейсмика, керн и т.д. Внутри ТПУ мы ведем работу над сразу двумя направлениями – это тектоника и методы потенциальных полей.
Общее финансирование составляет 250 млн рублей, первый этап уже профинансирован, работы по нему идут по плану. Проект должен быть реализован к концу 2018 года, изначально мы планировали более ранний срок, но из-за юридических и организационных мероприятий (дело все-таки уникальное) запоздали со стартом почти на квартал. Вокруг нас планируется создать целый кластер, который работал бы над темой палеозойской нефти. Это технологическая кооперация (то самое «железо»), исследования, добыча и т.д.
– Ну и совсем коротко – как будет работать эта концепция?
– Геология это – по вполне объективным причинам – достаточно консервативная наука. И единственный способ стопроцентного доказательства наличия нефти остается прежним – это бурение скважин. Дело очень дорогое, в Восточной Сибири, например, стоимость разведочной скважины может достигать миллиарда рублей. Ну и если вы ничего там не найдете, то, скорее всего, сильно расстроитесь.
Мы планируем предоставить заказчику комплекс инструментов по оценке того или иного участка до проведения бурения. Применили на нем один метод – он показал, что с какой-то вероятностью здесь что-то есть. Применили второй – вероятность выросла (ну или не выросла). И так далее, пока в комплексе мы, например, не получили те самые 80%. Ста не бывает, это известно каждому, но научиться искать нефть с высокой степенью вероятности мы все-таки можем.
